— Какое? — не поняла она.

— Что за чушь! Сбрендил?

— Я его завизирую. Как положено. Подошью к предыдущей документации. Билетам в круизы. Счетам из ателье. И салонов красоты...

Бредовая, дегенеративная причуда постылого (к счастью, прошлого, бывшего, неактуального) благоверного ввергла супругу в бешенство, но пришлось исполнить прихоть закоренелого службиста, иначе зануда не соглашался дать развод. Затевать дрязги — не комильфо. Расставание должно произойти пристойно. Пусть нелепый трудоголик подавится въевшейся в кровь канцелярщиной! Тупица! Всегда бесила-раздражала главенствовавшая в нем неукоснительная казенная буквалистика.

Однако что-то неясно тревожное (похожее на тень домашнего насилия) мелькнуло во вздорном капризе упертого дурня, гадкий подвох и неджентльменская угроза примерещились в идиотском требовании.

— Погряз в уставах, инструкциях, регламентах, методичках! Канонах и законах! Повредился умом! — с презрительным фырканьем высмеяла она придуманную им абракадабру.

Он деловито спрятал накарябанное ею волеизъявление в сейф, чугунной допотопной громадой высившийся в возлекухонном безоконном кабинетике-закутке, этот «дредноут», как он его шутливо называл, использовался для хранения семейных фотографий, школьных тетрадок внуков и копий институтских дипломов выросших детей, ничего секретного и финансово значимого отродясь в недрах не ховалось, лежали два устаревших мобильника и россыпь мелкокупюрного нала, основные сбережения средоточились на совместном банковском счете, сейф никогда не запирался, но на этот раз Махотин замкнул лязгнувшую дверцу, ключ убрал в брючный карман.

И опять замшелая зашоренная дотошность дебила, с которым провела четверть века, сотрясла яростью до глубины души.

Перебравшись к зазнобарю, старалась не вспоминать неприятно царапнувшую сцену прощальной размолвки, путешествовала с хахалем в Египет и на Суматру, по возвращении приспела нужда в теплых вещах, вот и наведалась в прежнюю квартиру. Полагала застать покинутого рохлю морально раздавленным, истощенным физически, ревниво придирчивым, а он возился с купленным на распродаже огромным аквариумом и лишь рассеянно кивнул. Топиться, что ли, в этом резервуаре собрался? В придачу к мехам захватила из поруганного гнездышка несколько платьев и шляпок.

Сын (толерантный к крушению и обнулению связующих родителей уз, поскольку сам был троеженцем) обмолвился: усердие отца оценили в конторе, где тот безвылазно буксовал на скромной должности, теперь назначен руководить новосозданным отделом.

— Огромный карьерный рост! — съязвила она. — Небось и премиальные выплатят.

Затем дочка сообщила: папа удачно вложился в акции пропащей фирмы, неожиданно свершившей впечатляющий рывок и скакнувшей в лидеры, а подаренный советом директоров лотерейный бонус принес дополнительный куш — сумма позволит год-другой не знать проблем.

Острая неудовлетворенность судьбой и сосущая пустота — то ли в груди, то ли под непонятно где располагавшейся (возле селезенки?) ложечкой — резанули дуплетом, тандемом, симбиозом. Она поехала за обувью и юбкой. Волновало: не сменил ли мямля дверные запоры и не обзавелся ли кухаркой-кастеляншей? 

Посторонних не застала. Модно постриженный размазня возлежал в бархатном халате на оттоманке с гнутыми ножками (стиль какого-то из Людовиков) и созерцал изображенных на картине (занимавшей полстены в гостиной) евангельских персонажей. Тяжелая золоченая рама гармонировала с золотыми аквариумными рыбками.

— Ты почему не в конторе? — спросила она.

— Я босс, — отвечая на встревоженный взгляд гостьи, сибарит сладко потянулся. — Это ко мне приезжают отчитываться. Но достраиваю офисное здание с вместительным залом совещаний... И галереей искусств...

Ей расхотелось увозить юбку. А китайская «Джили», которую прислал к подъезду сожитель, раздосадовала до остервенелых слез.

Все стало не в радость молодящейся резвушке. Не хотела слышать о бывшем, абсолютно ей постороннем, но внуки напели: дед каждому из них подарил по «Крайслеру».

Заботливый, все еще неофициальный пока партнер, лихой мачо, желая развеять ее хандру, позвал на две недели в Турцию. Она вспылила.

Дальнейшие метаморфозы социального воспарения и неслыханных материальных успехов сбросившего лузерский имидж оборотня подогрели и ускорили разрыв идиллических отношений пребывавших в рискованном возрасте любовников.

Очередной раз поехав за очередной партией ношеной одежды, она напрямик спросила у находившегося дома отставного (болвана, бухгалтера, она-то знала потолок его потенций: корпел в своем закутке над финансовым отчетом!) благоверного:

— А нельзя заявление об уходе назад забрать? Я в горячке накатала.

Он вздохнул и развел руками:

— Я до мозга костей закоренелый блюститель дисциплины. Четкость следования графику — основа основ бизнеса. Без отлаженного делопроизводства невозможны позитивные подвижки. Приказ об увольнении уж полгода как подписан.

Распахнув сейф, он продемонстрировал ровные ряды картонных и синтетических скоросшивателей и пластмассовых папочек. На нижних полках громоздились упаковки разновалютных купюр.

— Формалист! — зачарованно непослушными губами артикулировала она. И дернула плечом. К горлу подкатил ком.

— С точки зрения подшития бумаг в означенные сроки не придерешься, — сказал он. — Никакой казуистики и небрежности, формалистики и подтасовок. Честь по чести. Безупречная прозрачность. Как в аквариуме. Мутными схемами не соблазняюсь. Левыми доходами не балуюсь. Хоть центральную ревизионную комиссию, хоть государственный аудит насылай... Не подкопаешься. Имеется, конечно, определенный перекос и дискомфорт, то бишь дисбаланс уюта, но дефицит преодолевается цифровизацией и системной централизацией, утечка практически локализована. Ни тебе, ни бюрократии я не изменил, ибо итоговый профицит превыше всего.

Мудрость старенькой секретарши

Выперли на пенсию руководителя-мастодонта. Активнее других старался-колотился и преуспел в ниспровержении и выпроваживании шефа его молодой зам, он и занял (триумфально) освободившийся (наконец-то!) вожделенный кабинет недавнего покровителя. Не медля выбросил допотопную мебель, заменил картину на стене и жалюзи на окнах, но в приемной оставалась оскоминой, обломком, руиной секретарша изгнанного начальника. Она раздражала норовистого карьериста.

Новый босс пригласил ее на беседу с глазу на глаз и сказал:

— Речь об увольнении, конечно, не идет, мне важен накопленный вами опыт...

Он надеялся, она поймет. Сделает разумные, сообразные обстоятельствам выводы. Но она продолжала как ни в чем не бывало ходить на службу, приносила амбициозному бонзе чай, подготавливала перечни назначенных встреч, осуществляла телефонные соединения.

Он жаловался приятелям за рюмкой водки:

— Позор перед посетителями, она аккуратненькая, но морщины и седина... Страдает мой престиж.

Наконец прямо сказал ей то, чего она, несмотря на свою проницательность, не желала воспринимать.

Она взглянула умудренно.

— Не делайте этого. Я забочусь о вас и вашем благе.

Он усмехнулся. Он был непреклонен.

Она сказала печально:

— Хорошо. Но вам это не на пользу.

Накарябала требуемую бумагу и перестала появляться в конторе.

Он заменил руину смазливенькой лупоглазой мымрой: силиконовая грудь и стройные ножки, и та взяла его в оборот — он мастрачил перечни деловых визитов, отвечал на телефонное звонки, зато часто запирался с ней в кабинете и, опустив жалюзи, пил чай.

Дела фирмы пошли наперекосяк. Распутника вышвырнули. Его сменщик был трусоват, болел за вверенный коллектив и спешил оправдать доверие верхов, поэтому предложение лупоглазки опустить жалюзи и попить чайку закончилось выпроваживанием нимфы в дальний филиал головного предприятия, на освободившуюся ставку оформили референта-консультанта, копушу и неряху. Не справлявшегося с элементарными поручениями. Тут и вспомнили о всезнающей старушке и призвали ее: непревзойденно разбиралась она в тонкостях и хитросплетениях служебной канители.

— Жаль наипервейшего моего начальника, да и мальчика, что подавал надежды, жаль, — говорила она. — Имел шанс вырасти в крутого лидера, но неправильную сделал ставку, я бы его выпестовала, не отвлекала бы от работы, а через десять-двадцать лет сам не позарился бы на вертихвостку...

Действующий руководитель умилялся и прибавлял ей зарплату. А однажды предложил побаловаться чайком, приспустив жалюзи.

И учреждение сделалось недосягаемо передовым.

© Московский Комсомолец