We use cookies to provide some features and experiences in QOSHE

More information  .  Close
Aa Aa Aa
- A +

Почему перестал писать писатель Сергей Бабаян

2 1 0
06.09.2019

"Если начну каяться — это меня повергнет в такой ад!"

Коллега мне принес книжку: «Почитай, Саш, тебе будет интересно». Я взял и уехал в отпуск. И читал… Можно сказать: до дыр. Я так проникся, книга меня перевернула, передернула всего… «Моя вина» называется, про нашу жизнь… Это так написано… И теперь, прочитав, я все время о ней думаю. И о нем, о том, кто это написал. Его зовут Сергей Бабаян. Я приехал в Москву — и тут же: «Я хочу видеть этого человека!»

И вот мы встретились. Квартира в «сталинском» доме на Войковской, не очень убранная. Открыл человек, упавший духом. «Это гениально», — сказал я ему. — «Я больше ничего не пишу», — ответил он. И вот тут я сломался: как? почему? так не должно быть! Такой Мастер, а его никто не знает. Он живет почти как отшельник. Сидит дома, никуда не ходит. Сидит и читает. Но ничего не пишет. Так не должно быть!

«Было желание писать, как желание есть»

— Сергей, когда вышла ваша последняя книжка?

— Семь лет назад, в 2012-м. «Русская Америка», большой роман, 700 страниц. Потом я еще один рассказ написал… К сожалению, журнал, где я все время печатался, «Континент», закрылся, а в трех других «толстых» меня не взяли. Но дело не в этом. Просто после этого у меня желание писать пропало.

— Но вы же большой писатель, очень большой, понимаете? Многие мои добрые приятели, сверхраскрученные, модные писатели, даже рядом с вами не стоят. Но о них знают все, а о вас… Так почему нет желания писать?

— Не знаю. Я понимаю, почему оно появилось. Его разбудила перестройка, да, но это я говорю очень рассудочно. Это вовсе не то, что я подумал: ах, какие разоблачения… Тем более в качественном смысле я примерно знал, что такое сталинские годы, на этом же в основном перестройка выехала.

— Ну да, журнал «Огонек», толстые журналы, «Московские новости»…

— У меня дед весь в орденах, полгода его били в тюрьме. Он единственный не признался из всей группы, его спас приход Берии. Сталин опомнился либо просто решил, что хватит, и с приходом Берии начали оправдывать и отпускать. Если бы деда посадили в 37-м, то его ничто бы не спасло, никакие непризнания. То есть я это все знал. Но когда посыпались эти чудовищные цифры, и особенно с подачи Александра Исаевича Солженицына…

— По его данным, погибло 60 миллионов.

— Расстреляно было раз в семьдесят меньше, ведь все дела сохранились, Сталин ничего не уничтожал. В конце 80-х моему отцу выдали дело его расстрелянного в Воронеже дяди; кстати, в типовой справке о смерти, в графе «Причина смерти», написано: «расстрел»… Меня это все потрясло. И вот тогда захотелось писать.

Конечно, хотелось, чтобы напечатали, чтобы люди знали, но это не было определяющим. Именно было желание писать, как желание есть. А после выхода «Русской Америки» у меня это желание пропало. Люди перестали читать, кому писать — непонятно.

— Да нет, не перестали, книжные магазины полны, и народу там довольно много. Наверное, вы имеете в виду 90-е, все-таки сейчас пошел такой ренессанс.

— И 90-е, там тиражи падали фантастически. У меня есть роман о Гражданской войне, его разбили на две части и выпустили двумя книгами. Первая книга в 94-м, «Господа офицеры», вышла тиражом 25 тысяч; в 95-м «Ротмистр Неженцев» — 15 тысяч; в 96-м сборник «Моя вина» — 10 тысяч; потом повесть «Мамаево побоище» в 98-м — 5 тысяч… А ренессанс такой, что 3 тысячи — это прекрасный тираж для нашего времени. Ну, читает кто-то. Среди моих знакомых, их, правда, не так много, никто не читает, хотя интеллигентные люди.

— Это их проблемы. Вот один мой знакомый, очень известный писатель, говорит: «Меня переводят на 30 языков», другой — то же самое, а они пишут намного хуже вас. Но их все знают — потому что они то и дело выступают с политическими заявлениями. В результате их книжки покупают, они разъезжают по книжным выставкам во всем мире — и вообще в шоколаде.

— Я не хочу сравнивать себя с «разъезжающими», но у Булгарина тиражи были выше, чем у Пушкина, а у........

© Московский Комсомолец